С эротикой всё более-менее ясно: ее отсутствие в творчестве наводит скуку. В литературе произведения, начисто лишенные эротической составляющей, неинтересны. Тут всех переплюнул Гессе: в его «Игре в бисер» не только эротики, но и ни одной женщины не фигурирует. И надо сказать, что ничего скучнее этой самодовольной игры ума я не читал.
В изобразительном искусстве эротика изначально связана с творческим импульсом, со времен палеолита. Он сродни сексуальному, только волна возбуждения и эрекции возникают в другом органе. Высокое искусство без обнаженки может обходиться, увлекая математической выверенностью канона, магией пятен и графикой сладок, но в светском искусстве без обнаженки точно заскучаешь.
Караваджо никогда не был мне интересен из-за полного отсутствия женской наготы, а вот загадочный Джорджоне возбуждал огромный интерес именно немотивированностью присутствия голых женщин на холсте как в «Сельском концерте», так и в «Грозе». Именно немотивированность является сутью эротичности. Обнаженки писали в СССР часто, но все с оправданием их присутствия: то вспотевшие крестьянки после сенокоса решили купнуться, то после бани вышли остынуть на снежок – имеют право. Рисовали их тоже без романтизации, по-честному: с целлюлитом и животами под далеко не идеальной грудью. Но были и мастера эротики, в первую очередь, конечно, Лебедев: у него даже по горло одетые женщины возбуждают. Самохвалов правильно видел женщин: они все у него сексуальны, особенно метростроевцы. И особенно та, что с отбойным молотком. Неугомонный Фрейд, конечно же, увидел бы в нем гипертрофированный фаллический символ. Дейнека тоже любил это дело: и девочек и мальчиков рисовал часто, с одинаковым интересом, стилизуя на арийский манер.
С интеллектуальностью сложнее. Картина не предусматривает информационной загрузки. В данном случае речь идет об особом отношении к объекту изображения, к культуре исполнения, степени проработки деталей и даже к состоянию поверхности холста. Как в символизме, в интеллектуальной работе любая отдрюченная бутылка приобретает смысл, которого в ней, конечно, нет, но ощущение загадки и мнимой тайны возникает. Это присуще всем натюрмортам малых голландцев, умевших превратить обеденный стол во вселенную.
Грузить картину читаемым смыслом и глубокомысленной тематикой бесполезно: со временем и то и другое выветривается, и остается чистое искусство в сухом остатке, важным становится не «что», а «как». Отношение к обнаженке в данном случае аналогично отношению к отдрюченной бутылке. Она должна пройти определенную степень стилизации и потери индивидуальности со стремлением к совершенству пропорций и форм, в то же время не превращаясь в подкрашенную греческую статую, как у французских академистов конца XIX века. Общая композиция может тяготеть и к математической формуле, и к джазовой импровизации, а все составляющие работы могут удачно сосуществовать только при условии безупречного вкуса автора, при малейшем просчете превращаясь в провинциально-претенциозную пошлятину.
Интеллектуально-эротический реализм – одно из ответвлений экзистенциализма с символистским подвоем, как правило, ничего не символизирующим, но создающим ощущение возможности расшифровки множества изобразительных иероглифов и ассоциативных цепочек, провоцируемых предчувствием вероятности, возможности различных уровней прочтения изображенного. Так написаны философские повести Итало Кальвино, которые можно читать как интересные сказки, но человек с литературным багажом в «Раздвоенном виконте» сразу обнаружит связь с «Эликсирами сатаны» Гофмана, в «Несуществующем рыцаре» вспомнит о «Донкихоте», о «Поручике Киже» и даже о докторе Дейнике из «Уловки-22». А вот куда, кроме Вольтера, пристегнуть «Древесного барона» не знаю, образования не хватает.
Всё вышеизложенное, включая термин, я сформулировал для себя и только применительно к своему творчеству, пытаясь ответить на вопрос, к какому направлению я его отношу. В изобразительном искусстве, как в предметном, так и беспредметном, бесчисленное количество проявлений и направлений, прекрасно обходящихся и без эротики и без интеллектуальных потуг, и в то же время являющихся предметом эстетического наслаждения, в том числе и для меня. Наслаждаться можно и цветом, и формой, и фактурой. Я любуюсь ими и завидую авторам, как завидую любому умению или знанию, мне недоступному. Но раз уж сложилось так, что делаю то, что не могу не делать, то хочется ясности.
Алексеев А.Ф.
Перфекционизм. Стремление к абсолютной, исчерпывающей форме. Поиск окончательного художественного решения. Так можно описать главное качество произведений Алексеева, если позволить себе сделать характеристику краткой. Это было бы вполне в духе самого художника, предпочитающего не распространяться о своем искусстве, считающего работу над картиной вполне самодостаточным процессом, полагающего, что всякая интерпретация его произведений обречена на неудачу. Однако, поскольку комментарий к искусству по определению должен быть развернутым, необходимо действовать вопреки логике самого автора.
Заметим, во-первых, что словарь академической эстетики, который, казалось бы, наиболее подходит для того случая, когда речь идет о поиске формального совершенства, здесь не может быть использован. Причина проста. Перфекционизм картин Алексеева неузнаваем с точки зрения нормативных искусствоведческих категорий, неуловим для риторики прекрасного. То, что мы называем здесь совершенным, имеет совсем иную природу, чем красота форм старого искусства, связанного в первую очередь с идеями гуманизма. Здесь нет места для живого, для эмоционального, для человеческого. Речь идет скорее о таких свойствах изобразительного языка, которые можно было бы описать как герметичность, стерильность, условность. В этих картинах всегда торжествует дистанцированность от изображаемого предмета, и все, что Алексеев изображает, выглядит как некая отвлеченность, вечно пребывающая в себе вещь. Однако подобные качества, способные напомнить о сюрреализме Магрита и Дали, или, с другой стороны, о некоторых опытах русского авангарда, в искусстве Алексеева обретают совершенно оригинальные формы. Он не создает новых миров и не выдумывает другой реальности со своим собственным генетическим кодом, своими правилами игры и своей тематикой. Парадоксально, но искусство Алексеева целиком покоится в той действительности, которая доступна глазу. Создаваемая им форма не имеет отношения ни к художественному теоретизированию, ни к мифотворчеству, но является интеллектуальной переработкой тех зрительных впечатлений, которые непосредственно идут от реального мира и составляющих его явлений и форм.
Для одних художников искусство – это насущная потребность в творчестве, желание выразить себя, для других – область приложения профессиональных навыков, способ реализации своих способностей. Такой художник как Анатолий Алексеев не принадлежит ни к тем, ни к другим. Его творчество мотивировано вещами совершенно иного порядка. Как говорит он сам, центральная тема его картин и импульс к их созданию – это творческий страх, который пронизывает все его существование и потому обладает тотальной властью над его личностью. От этого страха целиком зависит и он сам, и его способность создавать картины. То, как Алексеев видит и понимает природу творческого страха, определяет стиль его произведений, который сам он называет Интеллектуально-эротическим реализмом. Творчество и сексуальное влечение для него неразделимы. И то и другое при этом понимается как проявление темной, подавляющей человека силы. Творческий акт совершается в момент неустойчивого, пограничного состояния, и это есть то, что пугает, но одновременно позволяет в наиболее острой форме осознать факт собственного существования. Эротическое влечение наиболее адекватно соответствует этому пограничному состоянию.